Пётр Алексеевич Романов, безусловно, самый популярный персонаж русской истории. О последнем царе всея Руси и первом российском императоре написаны тысячи книг, научных монографий, статей, о нём и его эпохе сняты десятки кинофильмов. И до сих пор учёные, писатели и политики спорят о феномене Петра. Великий подвижник или безжалостный деспот? Безудержный романтик или жёсткий прагматик? Оказались его реформы благом для страны или, может быть, так перепахали Россию, что повредили какие-то важные её сухожилия и сосуды? Как бы то ни было, а мы, сами подчас того не осознавая, живём в стране, которую он во многом построил — начиная с её очертаний и заканчивая системой ценностей. Известный политгеограф, преподаватель МГИМО и член Русского географического общества Игорь ОКУНЕВ попытался понять этого человека, а вместе с этим зафиксировать ключевое свойство России.
Пётр Великий отражён на века в своём главном творении — Санкт-Петербурге. Вглядитесь в этот город, и вы начнёте понимать этого человека.
Есть, на мой взгляд, ошибочное представлении о том, что Петербург доподлинно европейский город, а Пётр исключительно вестернизатор российского общества. Но закройте глаза и очутитесь мысленно в центре европейского города: это будет соборная, ратушная или рыночная площадь. В любом случае, место, куда стекаются люди со всех окраин, пространство максимального переплетения городских коммуникаций.
Утро на Дворцовой. Фото: Виталий Сазоненко, участник конкурса РГО "Самая красивая страна"
Вернёмся теперь в Петербург и вспомним центр этого города. Огромная безлюдная Дворцовая площадь будет окаймлена царской резиденцией, министерствами и военными штабами, создавая образцовые декорации для парадов и массовых шествий.
Пройдёмся дальше по улицам Северной Пальмиры и поймём, что город в своей пространственной организации более похож на идеальный перпендикулярно-прямолинейный чертёж, чем на хаотичный европейский полис.
В этом разгадка нашего царя-реформатора: он не создавал для России простого слепка с европейского оригинала, но воплотил в нашей новой имперской государственности русскую мечту о построении идеальной Европы.
Санкт-Петербург, в самом деле, — это скорее русская грёза о Западе, наша фантазия о том, как должен выглядеть утопичный европейский город. В этом неповторимость и великолепие самого северного из крупных городов мира.
В этом же, по-моему, и значение Петра Алексеевича для истории русской нации. Он не отказал нашему народу в самобытности, но и не позволил деградировать в периферийной провинциальности.
Жан-Марк Натье, Портрет царя Петра I (1717 г.). Фото: wikipedia.org/Residenz München
Переодевая Россию из византийско-монгольского кафтана в западноевропейский камзол, первый российский император на самом деле породил извечный русский сон о какой-то другой Европе. А значит, и о неизбежном преображении последней в синтезе с русской культурой. Прорубленное царём окно на Балтике не только вестеринизировало Россию, но и задавало амбицию построить альтернативную Европу.
Пётр Великий выпестовал ключевой вопрос русской идентичности: европейцы мы или нет. Невозможность ответа на этот вопрос, непроходящие метания из одной позиции в другую — это неизбывное головокружение нашего двуглавого орла и является, уверен, фундаментом нашего национального самосознания, окончательно оформленного великим монархом.
Мы не знаем и никогда не узнаем, европейцы мы или нет, и в этой неопределённости и неуверенности и есть созидательная сила русского духа. Наша цивилизация раз за разом вбирала в себя компоненты Запада, но никогда в нём не растворялась, комбинируя эти компоненты европейского и неевропейского в уникальные конструкты русского культурного кода.
Подобная идентичность привела к ключевой закономерности пространственной организации российской государственности: со времён Петра мучающей нас неопределённости границ русского мира, этакого моста, начинающегося глубоко на Западе и уходящего далеко на Восток.
Ангел Санкт-Петербурга. Фото: Алексей Никитин, участник конкурса РГО "Самая красивая страна"
С одной стороны, такая неуверенность предопределила исключительно наднациональный характер России, которую при несомненном русско-православном ядре нельзя выразить исключительно в этнических или религиозных границах.
С другой стороны, она же выразилась в неизлечимой фобии от зыбкости внешних пределов российской культуры, выражающейся в постоянном соперничестве с идеологиями, выстраивающимися на противопоставлении себя России на наших лимитрофах.
Я думаю, ключевая миссия Петра I в том, что он убедительно показал нам, как можно учиться у Запада, не испытывая при этом чувства неполноценности, как можно быть Европой, оставаясь при этом Россией.