Семинар Комиссии по культурной географии «Центральная эндопериферия: география русской смерти»

Виктор Попков. «Хороший человек была бабка Анисья», 1973. Государственная Третьяковская галерея, Москва. Написано под впечатлением похорон в Велегоже близ Тарусы
Дата события: 
13 октября 2021 - 17:00 г.

Дорогие друзья!

Семинар «Культурный ландшафт» и комиссия по культурной географии Московского городского отделения РГО приглашают Вас на 318-е заседание, которое состоится 13 октября 2021 г. в 17-15 в режиме онлайн.

Тема доклада: Центральная эндопериферия: география русской смерти

Автор: Рогачев С.В.

(МГУ им. М.В. Ломоносова)

Для участия в семинаре и получения ссылки на трансляцию необходимо не позднее 12 октября на править на адрес seminarklatyandex.ru письмо с указанием ФИО (полностью) и места учёбы/работы.

Важно: при входе в конференцию обязательно указывайте ФИО, анонимные участники не будут допущены к семинару.

Всего доброго и до встречи на семинаре.

Сопредседатели семинара В.Н. Калуцков, Т.М. Красовская,

ученый секретарь М.М. Морозова

2.jpg


Места «знаменитых», личностно определённых смертей — пространственные маркёры российской эндопериферии. (Собственно столичные смерти из рассмотрения исключены)

Тезисы

Вокруг Москвы, на некотором удалении от неё, выделяется кольцеобразное облако пунктов, характеризуемых особым образом. Русские писатели и публицисты, в большинстве своём как раз уроженцы этих мест, дружно определяют их как глушь, глушь беспросветную. И это не Хибины и не Курилы, — речь идёт всего лишь о первых сотнях километров удаления от столицы. Для этих мест сочинены ставшие классическими пейоративные формулы: «глушь, Саратов» Грибоедова, «Тамбов на карте генеральной кружком отмечен не всегда» Лермонтова или «Нью-Васюки» Ильфа и Петрова (будто бы о Козьмодемьянске). Бунин для клеймения своего елецкого гнезда изобретает даже особое слово повышенной экспрессивности — глухомань. Имена Пошехонья и Чухломы были почти нарицательными обозначениями провальной периферии. Выражение «Загнать за Можай» означает исторгнуть за пределы устоявшегося московского мира.

Некогда эти и встраивающиеся в соответствующее кольцо зе́мли служили границами потихоньку расширявшегося Московского государства, ещё не ставшего тогда Россией, ещё не трансформировавшегося в империю. Россия скачкообразно выпрыгнула из былых пределов, оставив внутри себя фронтир, остановленный в движении. По Б.Б. Родоману, это интрапериферия. Более удачной (чтобы избежать соединения латинского и греческого корней) представляется форма «эндопериферия».

Погребённая граница продолжает читаться — и в мифологизированном сознании, и в реальных проявлениях. В критические моменты истории она воспроизводит себя остроконфликтными линиями фронтов и общественных противостояний, словно не до конца зарубцевавшийся шрам. К ней приурочены многие трагические события отечественной истории. Здесь самые известные места «знаковых», имеющих личные имена смертей — мученических, героических, навсегда оставшихся загадкой (царевич Дмитрий, Иван Сусанин, Алёна Арзамасская, Багратион, художник Венецианов, Зоя Космодемьянская...)

Художественное сознание формируется под влиянием географического положения. Из определяемой им исторической памяти — из живущих на рубежной местности преданий о внешних вторжениях, о волнах народных бунтов, о разбойничьих набегах — вырастают произведения, в которых лейтмотивом идёт тема смерти. Вспомним, например, «Леди Макбет Мценского уезда» орловского уроженца Лескова или произведения Платонова, полные тоскливо-обыденными умираниями. В живописи — «Апофеоз войны» череповчанина Верещагина или «Хороший человек была бабка Анисья» Виктора Попкова. В экзистенциальных ощущениях территории — предания о разбойнике Кудеяре, клады Стеньки Разина, Арзамасский ужас Льва Толстого, желание Цветаевой лежать над Окой в Тарусе, полотно «Над вечным покоем», созданное Левитаном под тверской Удомлей.

Среди уроженцев былого фронтира, ставшего глухой внутренней периферией, — множество известных людей, окончивших жизнь трагической и имевшей при этом общероссийский резонанс смертью.

Эндопериферийное кольцо обнаруживает резкий эксцентриситет относительно Москвы. Теснее всего (до 100–200 км) оно прижимается к столице на исторически наиболее угрожаемых направлениях — западном и южном. В направлении более податливого востока Москва, поддерживаемая к тому же волжской бассейновой покатостью, отодвигает свою трагическую периферию на 500–600 км, до меридиональных барьеров Ветлуги, Суры и даже Свияги.

Внутри огромной всё ещё осваиваемой страны столичное ядро и эндопериферия образуют целостную, слитную, давно сросшуюся систему. В ней мы наблюдаем единство и борьбу пространственных противоположностей — сложное взаимодействие жизни и смерти, водоворота московской динамики и тихого болота обречённой остановочной глуши. Но такой ли уж обречённой? Такой ли уж статическо-деградирующей? Ведь именно из этой смертельной глуши вышел едва ли не весь цвет классических русских литераторов и критиков — властителей дум; отсюда, из этой экзистенциальной зоны — едва ли не самые известные имена бесстрашных деятелей, заставлявших события в столицах происходить.