22 июня – день, превратившийся в вечность

Георгий Лаппо. Фото: Александр Филиппов

Георгий Михайлович Лаппо – советский и российский географ, один из основателей российской школы урбанистики (географии городов), доктор географических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР, Заслуженный деятель науки России, Член Совета Старейшин Русского географического общества, ветеран Великой Отечественной войны. В войну Лаппо был борт-радистом, на его счету более тысячи боевых вылетов. Имеет ряд боевых наград.

В 2015 году на заседании Попечительского совета РГО за большие заслуги в географической науке и в связи с 70-летием Победы Владимир Путин вручил Георгию Михайловичу именную Константиновскую медаль Общества.

Георгий Михайлович, как вы встретили 22 июня 1941 года? Каким этот день был для вас?

Я был в то время студентом первого курса Московского института химического машиностроения и встретил само сообщение о войне – а это было сообщение Молотова (Вячеслав Михайлович Молотов – народный комиссар иностранных дел СССР) около 12 часов дня, – находясь во Всехсвятском студенческом общежитии, которое располагалось в Головановском переулке у станции метро "Сокол".

У нас почему-то немного сдвинулась зачётная сессия, и мы, студенты, готовились к сдаче зачётов. В комнате нашей жили четыре человека из разных мест – один из Горького (Нижнего Новгорода), другой – из города Демидова Смоленской области, третий из Макеевки (Донбасс) и я – уроженец города Льгова Курской области. И все четверо в это время находились в общежитии. Сообщение по радио у нас вызвало эйфорию.

Это было неожиданное известие?

Это было совершенно неожиданно и пробудило очень сложные чувства. Преобладало недоумение: куда это немцы лезут, ведь СССР – такая мощная держава! Ребята стали говорить, что видели у себя на родине, какие части расквартированы, какие самолёты, какие танки, какие лихие бойцы, кавалеристы у нас и прочее.

Мы получили патриотическое воспитание и, конечно, были уверены, что наглый враг сразу же получит отпор, и война, как это пелось в песне "Если завтра война, если завтра в поход", будет быстрой, победоносной и на чужой территории. Так это было 22 июня 1941 года.

Когда же в сводках стали говорить о Рижском, Минском, Львовском направлениях, мы поняли, что всё пошло не так, как нам представлялось, и война приобрела совсем не тот характер, о котором мы думали.

Сколько вам было лет, когда началась война?

18 апреля 1941 года мне исполнилось 18 лет. Я достиг призывного возраста, а попал в институт, потому что закончил школу на год раньше, чем мои одноклассники, в 17 лет, и призыву не подлежал. А мои одноклассники, которые пошли как обычно восьми лет в первый класс, оказались в армии и судьбы у них сложились очень по-разному.

А я имел возможность получать высшее образование до армии, и в 1940 году поехал в Москву искать счастья. Но всё-таки с распростёртыми объятьями меня не встретили, хотя я и был отличником. Тогда медали не давали, но аттестат отличника давал мне право поступать без экзаменов. Я подал документы в Авиационный институт, потому что в младших классах занимался авиамоделированием и интерес у меня к нему остался. А кроме того авиация и морской флот – в нашем представлении были весьма престижны.

В МАИ меня долго не зачисляли, и в конце концов выяснилось, что институт не был заинтересован в студенте, которого через год могут призвать в армию. Взять на год, а потом – неизвестно что будет. Я месяц пробыл в Москве, но зачисления в МАИ не дождался.

Тогда я взял документы, и поехал к тётушке в Черкизово. И вот еду в трамвае номер 48 по улице, которая носила тогда имя Карла Маркса (сейчас это Старая Басманная), и проезжаю мимо красивого здания… Оно оказалось бывшим владением известного промышленника П.И.Демидова, в котором обосновался Московский институт химического машиностроения. "Ну, – думаю, – сойду, посмотрю". Там очень любезно меня встретили, приняли документы, и через неделю я был зачислен на первый курс МИХМа.

Как вы попали на войну?

Будучи допризывником и находясь на учёте в военкомате, весной 1941 года я был вызван на комиссию вместе с моими соседями по комнате. И вот мы – четыре богатыря – предстали перед медицинской комиссией.

Один из нас оказался белобилетником – у него с глазами было совсем неважно, двух других записали не то в артиллерию, не то пехоту, а меня – в авиацию, хотя я могучим телосложением никогда не отличался и вообще-то был парнем неспортивным. Но – в авиацию, так в авиацию!

Мне сказали, что нужно будет пройти ещё одну комиссию, чтобы определить в какую именно авиацию: истребительную, бомбардировочную или ещё какую буду направлен. А тут и война началась. И вот в июле я вновь получаю повестку.

А надо сказать, что 22 июля, ровно через месяц после начала войны, Москва подверглась первой бомбардировке. Так получилось, что бомбы упали и на наш студгородок – два корпуса были повреждены и дотла сгорел продовольственный магазин.

Вас не задело?

Нет. Бомба упала на соседний первый корпус, а я был во втором. Погас свет. Поднялась страшная пыль, мне запорошило глаза, я побежал в метро "Сокол", где мне в медпункте промыли глаза… Вот такая история.

Когда я поехал через несколько дней по повестке, выяснилось, что дом, в котором работала комиссия, тоже подвергся бомбардировке. И вновь началось ожидание.

И я ждал. Мои соседи по комнате, которые подлежали призыву, уже уехали. Один прислал записку, что попал в группу истребителей танков, другой оказался в странной части самокатчиков – велосипедистов (я даже не знал, что в Красной армии есть такие части!), он прислал открытку из Клина. Оба товарища так и не вернулись в институт, и я с ними больше не встречался.

1 августа, на месяц раньше, начались занятия в институте. Я пришёл, и увидел, что ребят практически нет (четыре-пять на поток) – одни девочки. Меня в перерыве между лекциями вызвали в комитет комсомола и сказали, что одной солидной военной организации требуются добровольцы на ответственную работу, все подробности – на месте.

И вот я в районном доме пионеров имени Крупской (переулок Стопани, дом №6). Он находится недалеко от станции метро "Кировская" (сейчас – "Чистые пруды"). Я явился туда на следующий день. Пустой дом. В двух комнатах сидят офицеры: в одной – капитан, в другой – старший лейтенант. Я запомнил, что у него был красивый орден на груди. После я узнал, что это орден Полярной звезды, учреждённый Монгольской народной республики. Офицер получил его за Халхин-Гол.

Собеседование у меня было с ним. "Сейчас, – говорит старший лейтенант, – на фронтах очень сложная ситуация. Много частей попало в окружение. Связи с ними нет. Этим частям, а также партизанским отрядам, разведывательным и диверсионным группам нужны радисты".

Часть, которую он представлял, готовила радистов. Она именовалась 40-м отдельным запасным радиобатальоном. Он дислоцировался в Павловских казармах, недалеко от Даниловского рынка и Серпуховской заставы. После того, как курсанты овладевали умением радиоприёма и радиопередачи, а также навыками обращения с техникой, они поступали в распоряжение Главного разведывательного управления Красной армии, и их забрасывали в окружённые части, разведгруппы или партизанские отряды. "Вы понимаете, что это очень ответственная работа в тылу врага? Если вы считаете, что способны справиться с таким ответственным заданием, то приходите завтра в это же место с кружкой, ложкой, парой белья", – сказал мне офицер на прощанье.

Мы были воспитаны так, что если надо, – значит надо. И так я оказался в 40-м ОЗРБ, который по сути дела представлял собой курсы радистов.

Вы завидовали своим товарищам по комнате, которые уже были призваны?

Я не то, чтобы завидовал, я просто ждал. Просто считал себя обязанным.

Вам не было страшно?

Видите ли, сейчас, когда я об этом думаю, мне страшно. Потому что я не уверен, как бы выдержал испытания. Хотя… Зоя Космодемьянская, Вера Волошина, которые были в составе диверсионных групп и погибли в первые месяцы войны, – эти девочки (тем более – девочки, не ребята!) оказались в таком переплёте и тем не менее проявили величие духа и вошли в историю. И это только те, которые известны, а сколько таких неизвестных было!

Так что не знаю, как бы оно получилось, но, думаю, что воспитание, любовь к стране, патриотизм (а он был не напускной) помогли бы и мне, если бы я попал в какую-нибудь переделку.

Когда мне предложили пойти в радисты, я не колебался. Тогда мобильников не было, и вообще с началом войны связываться с родными стало довольно трудно. Мама – во Льгове, сестра закончила к тому времени Московский институт инженеров транспорта и получила направление в Ярославль. Посоветоваться мне было не с кем, и я принял решение сам: да, иду на эту работу и буду стараться выполнить её как следует.

На следующий день я опять был в переулке Стопани, а затем оказался в Павловских казармах.

Началась учёба – трудная, потому что никакой предварительной подготовки по радиоделу у меня, да и у многих других, не было. А надо было овладеть техникой приёма и передачи по азбуке Морзе. И вот с утра до вечера – даже строевых занятий у нас не было – мы учились.

Радиостанции "Север", на которой предстояло работать, была портативная, компактная, помещалась в сумке, которую носили медсёстры.

Учёба в Павловских казармах прервалась 17 октября 1941 года. Это был критический день в обороне Москвы. Тогда немцы близко подошли к столице.

Батальон был поднят по тревоге в четыре часа утра. Нас выстроили и зачитали приказ. Согласно ему, курсантов, которые уже приобрели определённые навыки, выпускали досрочно, и они поступали в распоряжение Главного разведывательного управления Красной армии для направления к местам работы. Основная часть передислоцировалась в Горький. И наконец 16 человек составили группу лиц с неполным высшим образованием.

В эту группу был включён и я.

Нас направили (и это было удивительно!) на курсы усовершенствования среднего и старшего комсостава. Назначили старшего, и мы поехали в Фили, где эти курсы размещались. Тогда ещё всё работало – мы добирались общественным транспортам. Прибыли мы туда, и нас встретил майор Подрезов, преподаватель этих курсов, с которым потом мы познакомились более тесно. 

Он приветствовал нас руганью: "Кому это пришло в голову – посылать вас?! У нас уже все эвакуировались!". Майор занимался тем, что кувалдой крошил технику, которую не удалось эвакуировать. Он отправил нас в центр Москвы, в гостиницу "Октябрьская" (сейчас это часть "Балчуга"). Общественный транспорт уже не ходил.

И вы пошли пешком?

Представляете, да! Из Филей мы пошли пешком до центра Москвы. Добрались до места, когда уже начинало смеркаться. Оказалось, что в гостинице "Октябрьская", находились и склады нашего ведомства. Нам велели получить обмундирование, потому что одеты мы были скудно, а уже стоял октябрь. Нам уже мало что осталось, но всё-таки каждому из нас выдали по овчинному полушубку. И это было очень хорошо, потому что зима 1941 года была свирепая, стояли морозы до 50 градусов. 

Затем стояли довольно долго под арками Москворецкого моста. Как раз в это время пролетели немецкие самолёты, видимо, истребители, и сбросили две бомбы на Зарядье, в котором к тому времени здания были снесены. Целились они в Кремль, но промазали.

Когда совсем стемнело, наша колонна двинулась. Через некоторое время, когда мы уже стали ориентироваться, по каким улицам нас ведут, стало ясно, что идём на восток.  

Мы дошли пешком до какой-то деревни, нам велели в ней переночевать, а потом самостоятельно добираться до пункта сбора в Ямской слободе города Владимира. Через неделю из Ямской слободы на поезде доехали до станции Сосновка, а оттуда на барже по реке Вятке добрались до посёлка Лубяны на территории Татарстана. Здесь нашим курсам были отданы помещения местного Лесотехнического техникума.

Продолжилась учёба, но уже на более высоком уровне. И всё было бы ничего, но это недоразумение, – что мы, красноармейцы, попали на курсы, где занимались офицеры, – сказалось очень негативно. Нас не могли поставить на довольствие как офицеров и кормили весьма скудно. Это продолжалось несколько месяцев, пока нам досрочно по ходатайству начальника курсов не присвоили первый офицерский чин – младший воентехник. После этого жизнь стала лучше, потому что офицерское довольствие было вполне приличное.

Через восемь месяцев нас вызвали в Москву. Я прошёл стажировку на центральном радиоузле Главного разведывательного управления Красной армии. Дней через десять меня отправили в распоряжение разведотдела штаба Калининского фронта, в район города Кувшиново.

Когда вы оказались на фронте?

Я прибыл на фронт ровно через год после начала войны, 22 июня 1942 года. Нас разместили в посёлке, где были организованы курсы радистов. Для армии требовалось много таких специалистов, и, помимо центральных курсов, устраивались курсы на фронтах. На наших курсах было 19 человек, из них 18 – девушки. Месяц с лишним я был инструктором на этих курсах.  

5 августа 1942 года я получил новое назначение – был направлен начальником радиостанции разведотдела штаба 30-й ударной армии Калининского фронта. Добрался до места в тот же день, в одиночку, на попутных машинах.

Штаб армии помещался в лесу под Ржевом. За два-три дня до моего прибытия началась операция по взятию Ржева. И, когда я ехал туда на попутных машинах, навстречу нам шли полуторки с ранеными бойцами, уже отсортированными по характеру ранения.

В то время в армии была радиобоязнь, и радиостанции не размещались вблизи штабов. Думали, что работу радиостанции немецкие пеленгаторщики могут засечь и, таким образом, обнаружить штаб. И вот, не знаю кем, было принято решение, чтобы радиостанции ближе, чем в пяти километрах от штаба, не размещать. Когда время от времени штаб менял дислокацию, мы тоже переезжали, но всегда были на удалении от него.

Наша радиостанция держала связь с агентурными группами, которые были заброшены за линию фронта перед началом наступления и должны были сообщать сведения, необходимые нашей армейской разведке.

Как передавалась информация?

Мы (а нас было три человека: радистка, моторист, он же шофёр, и я, начальник этой команды) получали радиограмму в зашифрованном виде от разведгруппы. Затем я или моторист (радистка всегда была на дежурном приёме) пешком добирались до штаба. Там шифровальщик расшифровывал донесение, формулировался ответ и в зашифрованном виде вручался нам. Мы возвращались обратно на радиостанцию и передавали шифровку за линию фронта.

Радио – это быстрая связь, а мы ухитрялись так затягивать обмен информацией! Потом это всё привели в порядок. 1943 год был переломный, особенно после победы на Курской дуге. Тогда, конечно, уже таких казусов не допускали. И радиобоязнь ушла в прошлое.

Тогда, в конце 1942 года, наши войска взять Ржев не смогли. Погода подвела. За несколько дней до начала нашего наступления начались проливные дожди. Танки, которые нам предоставляли по ленд-лизу союзники, не очень подходили к нашим условиям, и пехота не имела поддержки. Наши войска понесли тяжёлые потери, но сковали значительную вражескую группировку, и немцы не смогли перебросить часть своих сил на помощь армии Паулюса под Сталинград.

Что было после этого?

В декабре у нас началось переформирование, и меня отозвали в распоряжение отдела кадров Главного разведывательного управления в Москве. Я прибыл туда, и через две недели меня вместе с ещё четырьмя офицерами отправили в соединение, в котором я прослужил до конца войны и какое-то время после войны, – это была 3-я отдельная авиационная дивизия связи Гражданского воздушного флота. Она базировалась под Москвой на аэродроме Верхнее Мячково. Здесь размещались и штаб, и все службы, и два авиаполка. Ещё один полк лёгких самолётов базировался в Быкове.

Дивизия обеспечивала воздушную связь Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба Красной армии со штабами фронтов и армии. Летали на самолётах по вееру направлений: от Прибалтики до Закавказья. И это была очень интересная, хотя и опасная работа.

Наша дивизия была создана на базе особой авиагруппы, которая выполняла такие ответственные задачи, как связь с партизанами, окружёнными частями, городами, находившимися в блокаде: Ленинградом, Одессой, Севастополем. Летать пришлось на самолётах устаревших типов – тихоходных, плохо вооружённых. Но лётный и инженерно-технический состав был высококлассный. Задачи, поставленные командованием, и авиагруппа, и созданная на её основе дивизия выполняли успешно.

Самолёты У-2, Р-5, на которых наши лётчики, первые Герои Советского союза, вывозили челюскинцев с льдины, – всё это было, конечно, уже прошлое авиации. Эти морально устаревшие и довольно изношенные самолёты благодаря энтузиазму наших инженеров и техников летали неплохо. Лётчик Павел Кошуба вывез на своём У-2 тяжелораненого командующего Брянским фронтом, генерала-лейтенанта Андрея Ерёменко, который был сослуживцем Сталина по Первой конной.

Наш полк был укомплектовал самолётами СБ – скоростными бомбардировщиками – и малоизвестными Вулки-11. Постепенно ситуация на фронтах менялась в нашу пользу. Советская авиация добилась перевеса. После воздушных сражений 1943 года над Кубанью и Курской дугой немцы перестали занимать главенствующее положение в воздухе.

А мы продолжали, хотя и осторожно, летать. Самолёты наши были закамуфлированы: снизу были выкрашены в голубой и, если смотреть с земли, они сливались с небом, а сверху на них был камуфляж, который тоже маскировал их.

С вражескими самолётами в небе не встречались?

Нет! Я на войне не воевал, а работал. У нас были неприятности из-за отказа техники или плохой погоды.

Был такой случай в 1943 году. Мы возвращались из Краснодара в Москву, и вдруг в 40 километрах к западу от Воронежа мотор стал чихать. Опытный лётчик сразу увидел, что под нами изрытая окопами, противотанковыми рвами земля и садиться на неё нельзя. Впереди он заметил распаханное поле и направил самолёт туда, но недотянул. Мы плюхнулись на участок, который был изрыт ходами сообщения. При приземлении самолёт ударился стойкой заднего колеса о край окопа, колесо отлетело, а оставшаяся стойка сыграла роль тормоза. Поэтому самолёт пробежал совсем немного и остановился как раз перед глубоким рвом. Если бы самолёт побежал дальше, мы просто перевернулись бы. Я по радио связался со своей базой, сообщил об аварии, указал координаты. На следующий день к нам прилетел самолёт Р-5 с нужными для ремонта деталями, и мы благополучно улетели.

Однажды попали в грозу на Кавказе, в другой раз – в жуткое обледенение над Байкалом. И это было очень страшно, но экипаж, прежде всего пилот, самообладания не терял.

У вашей дивизии было много работы?

Достаточно! Перед подготовкой сражения на Курской дуге мы перебрасывали средства связи: кабели, провода, телефонные аппараты, радиостанции, батареи, аккумуляторы. Летали мы из Мячково в Старый Оскол, где разгружались. Совершали несколько рейсов в день. Мы даже не ходили обедать в столовую, нам приносили еду к самолёту. Вероятно, за эту работу наша дивизия и получила орден Красного Знамени.

К тому времени я если и не стал асом в своём деле, но профессиональные навыки уже имел достаточные. Было несколько случаев, когда я себя показал, видимо, неплохо. Однажды после посадки в Смоленске выяснилось, что улететь обратно на базу из-за неисправностей мы не сможем. На Смоленском аэродроме находились два самолёта У-2 из нашей дивизии. Из Москвы пилот и радист получили указание лететь на них в Мячково. Пилот самолёта, на котором я летел пассажиром, был очень опытным, а вторым самолётом управлял новичок. И вдруг, когда мы летели над лесами, мотор начал чихать и вскоре вообще отказал. Пилот стал планировать, пытаясь найти площадку, пригодную для посадки. Нашёл посреди леса большую поляну и благополучно сел. А новичок, который летел во втором самолёте, потерял нас из виду и улетел.

Когда мы осмотрелись, то оказалось, что это не просто поляна, а замаскированный полевой аэродром. Там размещался полк пикирующих бомбардировщиков Пе-2. Я увидел радиостанцию РСБ и попросил сержанта связаться с нашей базой. Но когда он узнал, что нам нужно связаться с Москвой, а это 400 километров, то сказал, что их РСБ такое расстояние не возьмёт. Я попробовал связаться, и действительно – меня не услышали. Утром снова пошёл к радиостанции, и на этот раз меня услышали. В тот же день прислали за нами У-2.

После войны вы решили стать географом. Потому что география вам помогла во время войны?

Наоборот! Авиация помогла мне стать географом. Мы тогда летали невысоко, и с борта самолёта открывался хороший обзор. Во время наших полётов я рассматривал города: и русские, и украинские, и венгерские, и австрийские, и немецкие… А с высоты любой город, даже самый захудалый, выглядит более привлекательно. У меня таких визуальных наблюдений накопилось довольно много. Я проникся интересом к городам.

Потом, когда я стал начальником оперативной точки дивизии в Араде в Румынии, мне дважды удалось в Будапеште. Там уже всё привели в порядок после взятия города, навели понтонный мост. И вот, находясь в Буде, в королевском замке, я понял, как мало я знаю. Среди скульптурных групп смог узнать только одну – богиню охоты Диану. "Боже, – подумал я, – сколько в городах интересного! Это же сосредоточие культуры".

Поэтому после войны я решил пойти на геофак, хотя и заходил в свой МИХМ, где меня были готовы принять. Поступил на заочное отделение – опять-таки из-за патриотических побуждений. Я ведь много летал над разрушенными городами и видел, что от многих из них ничего не осталось. Подумал, что уже получил специальность и имею возможность работать в аэрофотосъёмке, а такие предложения мне поступали. Готовилась карта Севера в масштабе 1:100 000, очень важная в частности для геологоразведочных работ. И я решил работать и учиться, тем более что аэрофотосъёмка возможна только летом.

Так я стал заочником Московского государственного университета имени М.В.Ломонова. В дипломе у меня одна только четвёрка, остальные все пятёрки. В 1953 году получил красный диплом, который вручил мне ректор, академик Иван Георгиевич Петровский. Старт у меня в географии был поздний – я закончил университет в 30 лет. Жалею только об одном, – что не поступил тогда на очный. До сих пор считаю себя недоучкой! 

Вклад в науку

Георгий Михайлович Лаппо разработал концепцию опорного каркаса территории. Суть её в том, что при зрелой урбанизации и совершенствовании транспортных путей города, всё более активно взаимодействуя друг с другом, обеспечивают социально-экономическую целостность пространства и повышают эффективность территориального устройства страны и её частей.

Фото: Александр Филиппов